Досчитай до десяти..
My пожелтевшие страницы
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Досчитай до десяти.. > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Вчера — понедельник, 17 декабря 2018 г.
Джером Сэлинджер "И эти губы, и глаза зеленые" чигур в сообществе Moramo 04:47:07

Homo Agens

Когда зазвонил телефон, седовласый мужчина не без уважительности спросил молодую женщину, снять ли трубку — может быть, ей это будет неприятно? Она повернулась к нему и слушала словно издалека, крепко зажмурив один глаз от света; другой глаз оставался в тени — широко раскрытый, но отнюдь не наивный и уж до того темно-голубой, что казался фиолетовым. Седовласый просил поторопиться с ответом, и женщина приподнялась — неспешно, только-только что не равнодушно — и оперлась на правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.

— О господи, — сказала она. — Не знаю. А по-твоему как быть?

Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, один черт, пальцы левой руки протиснулись над локтем, на который опиралась женщина, между ее теплой рукой и боком, поползли выше. Правой рукой он потянулся к телефону. Чтобы снять трубку наверняка, а не искать на ощупь, надо было приподняться, и затылком он задел край абажура. В эту минуту его седые, почти совсем белые волосы были освещены особенно выгодно, хотя, может быть, и чересчур ярко. Они слегка растрепались, но видно было, что их недавно подстригли — вернее, подровняли. На висках и на шее они, как полагается, были короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй даже, на «аристократический»­ манер.

— Да? — звучным голосом сказал он в трубку.

Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни раздумья, только и видно было, какие они большие и темно-голубые.

В трубке раздался мужской голос — безжизненный и в то же время странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:

— Ли? Я тебя разбудил?

Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.

— Кто это? — спросил он. — Ты, Артур?
Подробнее…
— Да, я. Я тебя разбудил?

— Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?

— Правда я тебя не разбудил? Честное слово?

— Да нет же, — сказал седовласый. — Вообще говоря, я уже привык спать каких-нибудь четыре часа…

— Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала Джоана? Ты случайно не видал, она не с Эленбогенами уехала?

Седовласый опять поглядел влево, но на этот раз не на женщину, которая теперь следила за ним, точно молодой голубоглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.

— Нет, Артур, не видал, — сказал он, глядя в дальний неосвещенный угол комнаты, туда, где стена сходилась с потолком. — А разве она не с тобой уехала?

— Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?

— Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур, по правде говоря, я вообще сегодня за весь вечер ни черта не видел. Не успел я переступить порог, как в меня намертво вцепился этот болван-то ли француз, то ли австриец, черт его разберет. Все эти паршивые иностранцы только и ждут, как бы вытянуть из юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоанна потерялась?

— О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же знаешь, какова она, когда налакается и ей не сидится на месте. Ничего я не знаю. Может быть, она просто…

— А Эленбогенам ты звонил? — спросил седовласый.

— Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я даже не уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери. Не стану я больше ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я твердо решил. С меня хватит. Пять лет. Черт подери.

— Послушай, Артур, не надо так волноваться, — сказал седовласый. — Во-первых, насколько я знаю Эленбогенов, они наверняка взяли такси, прихватили Джоанну и махнули на часок-другой в Гринвич-Вилледж. Скорее всего, они все трое сейчас ввалятся…

— У меня такое чувство, что она развлекается там на кухне с каким-нибудь сукиным сыном. Такое у меня чувство. Она, когда налакается, всегда бежит на кухню и вешается на шею какому-нибудь сукиному сыну. Хватит с меня. Клянусь богом, на этот раз я твердо решил. Пять лет, черт меня…

— Ты откуда звонишь? — спросил седовласый. — Из дому?

— Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.

— Слушай, не надо так волноваться… Ты что… ты пьян, что ли?

— Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.

— Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся, — сказал седовласый. — Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они просто опоздали на последний поезд. Скорей всего, они с Джоанной в любую минуту ввалятся к тебе с пьяными шуточками и…

— Они поехали домой.

— Откуда ты знаешь?

— От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели весьма приятную светскую беседу. Мы с ней закадычные друзья, черт подери. Нас водой не разольешь.

— Ну, ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя в руки и успокоишься? — сказал седовласый. — Наверно, они все прискачут с минуты на минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что это за чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк, всех их сразу одолевает это самое коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты же сам знаешь.

— Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.

— Ну, конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело. Эти двое, наверно, просто силком затащили Джоанну…

— Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком. И не втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.

— Никто тебе очки не втирает, — спокойно сказал седовласый.

— Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я правда тебя не разбудил? Честное слово?

— Если б разбудил, я бы так и сказал, — ответил седовласый. Он рассеянно выпустил руку женщины. — Вот что, Артур. Может, послушаешься моего совета? — Свободной рукой он взялся за провод под самой трубкой. — Я тебе серьезно говорю. Хочешь выслушать дельный совет?

— Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я просто не перережу себе…

— Послушай меня, — сказал седовласый. — Первым делом, это я тебе серьезно говорю, ложись в постель и отдохни. Опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче на сон грядущий, укройся…

— Стаканчик? Ты что, шутишь? Да я, черт подери, за последние два часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что сил нет…

— Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, — сказал седовласый. — И отдохни, слышишь? Подумай, ну что толку вот так сидеть и мучиться?

— Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь ей нельзя доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни на волос нельзя доверять. Только отвернешься, и… А-а, что говорить… Проклятье, я с ума схожу.

— Ладно. Не думай об этом. Не думай. Может ты сделать мне такое одолжение? — сказал седовласый. — Попробуй-ка выкинуть все это из головы. Похоже, ты… честное слово, по-моему, ты делаешь из мухи…

— А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь, чем я занимаюсь?! Мне очень совестно, но сказать тебе, чем я, черт подери, занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой? Сказать?

— Артур, послушай, все это не…

— Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно все проклято. Мне просто приходится держать себя за шиворот, чтоб не заглянуть в каждый стенной шкаф, сколько их есть в квартире — клянусь! Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так и жду, что по углам прячется целая орава сукиных сынов. Какие-нибудь лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..

— Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться, — сказал седовласый. Он бросил быстрый взгляд направо: там на краю пепельницы лежала сигарета, которую закурили раньше, до телефонного звонка. Впрочем, она уже погасла, и он не соблазнился ею. — Прежде всего, — продолжал он в трубку, — я тебе сто раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно — я серьезно говорю, — ты просто как нарочно себя растравляешь. В сущности, ты сам внушаешь Джоанне… — Он оборвал себя на полуслове. — Твое счастье, что она молодец девочка. Серьезно тебе говорю. А по-твоему, у нее так мало вкуса, да и ума, если уж на то пошло…

— Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к черту, ум! Она просто животное!

Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.

— Все мы животные, — сказал он. — По самой сути все мы — животные.

— Черта с два. Никакое я не животное. Я, может быть, болван, бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я не животное. Ты мне этого не говори. Я не животное.

— Послушай, Артур. Так мы ни до чего не…

— Ума захотел. Господи, знал бы ты, до чего это смешно. Она-то воображает, будто она ужасная интеллектуалка. Вот где смех, вот где комедия. Читает в газете театральные новости и смотрит телевизор, покуда глаза на лоб не полезут, значит, интеллектуалка. Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать, кто такая моя жена? Величайшая артистка, писательница, психоаналитик и вообще величайший гений во всем Нью-Йорке, только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и не знал? О черт, до чего смешно, прямо охота перерезать себе глотку. Мадам Бовари, вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам…

— Кто? — досадливо переспросил седовласый.

— Мадам Бовари, слушательница лекций на тему «Что нам дает телевидение». Господи, знал бы ты…

— Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, — сказал седовласый. Повернулся и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак, что хочет закурить. — Прежде всего, — сказал он в трубку, — черт тебя разберет, умный ты человек, а такта ни на грош. — Он приподнялся, чтобы женщина могла за его спиной дотянуться до сигарет. — Серьезно тебе говорю. Это сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей…

— Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А ты хоть раз слыхал, как она про кого-нибудь рассказывает, про какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у тебя минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтобы она тебе описала кого-нибудь из своих знаковых. Про каждого мужчину, который попадается ей на глаза, она говорит одно и то же: «Ужасно симпатичный». Пусть он будет распоследний, жирный, безмозглый, старый…

— Хватит, Артур, — резко перебил седовласый. — Все это ни к чему. Совершенно ни к чему. — Он взял у женщины зажженную сигарету. Она тоже закурила. — Да, кстати, — сказал он, выпуская дым из ноздрей, — а как твои сегодняшние успехи?

— Что?

— Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?

— Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался начать заключительную речь, и вдруг этот Лисберг, адвокат истца, вытащил откуда-то дуру горничную с целой кучей простынь в качестве вещественного доказательства, а простыни все в пятнах от клопов. Брр!

— И чем же кончилось? Ты проиграл? — спросил седовласый и опять глубоко затянулся.

— А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт его разберет, почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а он уже на меня накинулся. С таким не сговоришь, никаких доводов не слушает.

Седовласый повернул голову и посмотрел, что делает женщина. Она взяла со столика пепельницу и поставила между ними.

— Так ты проиграл, что ли? — спросил он в трубку.

— Что?

— Я спрашиваю, дело ты проиграл?

— Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать. Только не успел в этой суматохе. Как по-твоему, шеф полезет на стену? Мне-то плевать, но все-таки как по-твоему? Очень он взбесится?

Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.

— Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, — сказал он спокойно. — Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени мы заправляем этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал…

— Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят, не меньше. Отродясь не слыхивал ничего увлекательнее. Так вот, я проиграл это треклятое дело. Во-первых, я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами…

— Никто тебя не винит, Артур, — сказал седовласый. — Ты хотел знать мое мнение — очень ли обозлится шеф. Вот я и сказал тебе откровенно…

— Да знаю я, знаю… Ничего я не знаю. Кой-черт! В крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил?

Седовласый опять повернулся к женщине — может быть, хотел показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица. Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел в кучку; она подняла глаза секундой позже, чем следовало.

— Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, — сказал седовласый в трубку.

— Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятно, я вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки придется. Не знаю. По крайней мере, можно будет забыть обо всем на свете. Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так уж…

— Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги, — сказал седовласый. — Очень бы я этого хотел. Ты до черта… Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть что…

— Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда был такой разговор — ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе?

— Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно ни к чему.

— Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее жалко.

— Ну, не знаю. То есть, я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоанна взрослая женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется…

— Взрослая женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай, вот я бреюсь — нет, ты только послушай, — бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить.

— Ну, тебе виднее… я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Черт подери, вся беда в том, что ты ничего не делаешь, чтобы исправить…

— Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, — вот такой нет-нет да и даст ей жару, доведет до полнейшего бесчувствия — и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал, еще когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все.

— Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, — сказал седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету.

— Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы все так… А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб… Господи боже, я тебе всю ночь спать не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь трубку, и все.

— Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в человеческих силах, — сказала седовласый. — Право же, ты сам себе худший…

— Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, в самом последнем счете и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю, и не люблю. Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед, и я должен где-то ее встретить, и она является в белых перчатках, или еще в чем-нибудь таком… Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту треклятую шину… ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знаю. Или вспомнится… черт, даже неловко… вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал, когда у нас только-только все начиналось. «Чуть розовеющая и лилейная, и эти губы, и глаза зеленые…» Черт, даже неловко… Эти строчки всегда напоминали мне о ней. Глаза у нее не зеленые… у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб им… но все равно, мне вспоминается… не знаю. Что толку говорить? Я с ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно…

— Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно…

— Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не рассказывал?

— Нет, я…

— Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня. О черт, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах… брюки… да подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее…

Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком взглянул не нее, но она сразу поняла, что происходит на другом конце провода.

— Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, — сказал он в трубку. — Этим не поможешь. Серьезно. Ну, послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через минуту явится. Ты же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней скорей всего ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в таком виде, верно? — Он помолчал, вслушиваясь. — Артур! Ты меня слышишь?

— О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что бы я ни делал, я…

— Ты мне вовсе не мешаешь, — сказал седовласый. — И нечего об этом думать. Я же тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если только это в человеческих силах. — Он помолчал. — Артур! Ты слушаешь?

— Ага. Слушай. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против?

Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.

— Прямо сейчас? — спросил он.

— Ну да. То есть если ты не против. Я только на минутку. Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и… не знаю. Можно?

— Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, — сказал седовласый и опустил руку.-То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в руки, и успокоиться, и дождаться Джоанну. Уверяю тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не прав?

— Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Зато я знаю, можешь мне поверить, — сказал седовласый. — Слушай, почему бы тебе сейчас не лечь в постель и не отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони мне опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое главное. Слышишь? Ну как, согласен?

— Ладно.

Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг.

— Что он сказал? — тотчас спросила женщина.

Седовласый взял с пепельницы сигарету — выбрал среди окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом сказал:

— Он хотел прийти сюда и выпить.

— О боже! А ты что?

— Ты же слышала, — сказал седовласый, глядя на женщину. — Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? — Он смял сигарету.

— Ты был изумителен. Просто великолепен, — сказала женщина, не сводя с него глаз. — Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью.

— Да-а, — сказал седовласый. — Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я был великолепен.

— Нет-нет. Ты был изумителен, — сказала женщина. — А на меня такая слабость нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня.

Седовласый посмотрел.

— Да, действительно, положение невозможное, — сказал он.-То есть все это настолько неправдоподобно…

— Прости, милый, одну минутку, — поспешно сказала женщина и перегнулась к нему. — Мне показалось, ты горишь! — Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. — Нет, ничего. Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я чувствую себя настоящей дрянью.

— Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном…

Зазвонил телефон.

— А черт! — выругался седовласый, но тотчас снял трубку. — Да?

— Ли? Я тебя разбудил?

— Нет, нет.

— Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоанна.

— Что? — переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок.

— Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно — ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не разбудил, нет?

— Нет, нет. Я как раз… нет, нет, — сказал седовласый, все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся.

— Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и Боб упросил Джоанну поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт возьми. Понимаешь, у нее страсть — цветы, кусты и всякое такое. Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые — кроме тебя, конечно, — просто психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит. Ты меня понимаешь?

Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты.

— Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности, она ужасно славная девочка, и если нам все-таки еще можно хоть как-то все наладить, глупо будет не попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с клопами. Я уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему, если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я…

— Извини, Артур, если ты не против, я бы…

— Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть вон из кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду…

— Послушай, Артур, — прервал седовласый, отнимая руку от лица, — у меня вдруг зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно? — Он слушал еще минуту, потом положил трубку.

Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы не докуренную ею сигарету и поднес было к губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету — еще прожжет что-нибудь, — но он сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, — и она убрала руку.


скачать здесь http://smartfiction­.ru/prose/pretty-mou­th-and-green-my-eyes­/
и читать лучше тоже там

Категории: Литература, Дж. Сэлинджер
суббота, 15 декабря 2018 г.
Конец работы filipins 21:38:13
 Сегодня я провел (надеюсь) черту по поводу моей работы. Провел грубо и на это не было намека, что так будет. Я долго думал правильно ли получилось,ведь я сгладил угол, поругавшись с начальством, ибо теперь у меня есть уважительная причина уйти с работы, а раньше я хотел уйти только по собственному желанию, и за это я себя карал.

Карал за то, что хочу уйти с работы: с Работы, на которую я появляюсь 3-4 раза в неделю по 4 часа, хотя закрывали мне полные рабочие дни; с работы, на которой я, конечно, напрягался, но не всегда и не часто; с работы, за которую я получал 150$, в то время как другие за чуть большую сумму батрачат как рады и ишаки на заводах и других работах, не имея ни нормального жилья, ни нормальной еды с одеждой. Я карал себя за то, что хочу уйти, получая ни за что в коэффициенте такие большие деньги. Я не имел права уйти, ведь другие в это время еле сводят концы с концами,не имея даже свободного времени. И я наказывал себя за то, что хотел уйти отсюда, хотя понимал, куда я попал).

Но наконец-то подвернулся удачный случай: в последнее время я очень, ну прям Очень очень не хотел работать, хотел бросить все и уйти, так три недели это чувство. Но у меня скоро диплом, нужно готовится, и это был прекрасный повод сказать себе:хватит мучаться, есть уважительный повод тут не находится и не наказывать себя. Да и вчера я понял нет причины так мучаться из-за работы: всё-таки 150дол. ни за что, уже дотерпи да и все, тем более терпеть-то нечего.

Но тут я узнал пикантную новость. Подняли зарплату. И мое осознание того, что мучаться нет смысла и нет поводов укрепилось ещё и этим поворотом. Я подумал: хм, а может остаться ещё на три недели, до практики, а может остаться ещё и дальше, на практику здесь, а потом, аж в марте, уйти, я бы заработал 11тыс. Грн - огромные деньжища. И я понимал, что этот вариант вполне возможен. В итоге, к вечеру пятницы мнение о работе было изменено. Теперь не то что нет поводов с кислым ебало ходить на неё, я даже перехотел увольняться, я хочу работать дальше. И так бы, возможно, было, пока я не взял и не нагрубил начальству. Хотя с чего бы довольному лентяю это делать?

Дело в том, что раньше я не имел права уйти, потому что имел моральные обязательства перед другими - иметь деньги с такой особенной спецификой к труду у меня, при этом особо не напрягаясь. Я должен был терпеть ни смотря ни на что. Я не хотел работать, хотел уйти, но критиковал себя за это, и не уходил - я бы и не сделал этого, загрыз бы себя мучениями.
Но теперь я остался на работе не потому что это моральное обязательство, а теперь это стало личной выгодой. Раньше я терпел и пользовался дивидендами, если можно так сказать, да простят меня Высшие, а теперь я просто пользовался случаем халявы. И после этого, я ещё и начал качать права. До этого я не имел права этого делать, вот прям не имел права этого делать, а теперь я зарабатываю больше, ещё и понты колочу.

В общем я искусился, искусился деньгами. Искусился тем,в чем обычно обвиняю других. Оказалось, я такой как и все, такое же животное, думающий только о личной выгоде. Ничего особенного. Мало того, ещё и начал претензии предъявлять. Нагрубил. Сделал то, чего раньше не делал и знал, что не надо это делать, но теперь сделал.

Даже если бы зарплату и не подняли, возможно так бы и сложилось, а может просто спокойно дотерпел бы, и все. И не пошёл бы на поводу деньгам. А если бы не этот случай, я бы так и сделал - забыл бы о дипломе, и даже не вспомнил бы о своем забытом моральном обязательстве, привык бы думать только о том, сколько я могу потерять ДЕНЕГ, ушев с работы.

Деньги свели с ума. В раз-два. Счелчком пальцев. Поэтому, стоит ли зарабатывать много, если не умеешь удержаться от искушения, если так легко ему поддаешся?
Лес в городе В СССР было збс 21:23:08
Шум дополняет картину недосигаемого мира.
Гул людей,гул машин,гул трамвая.
Лишь в скрытых тенях живого неоживленного объекта толи камень,толи мох или одинокий кирпич таит в себе сказку.
Возьму их мир к себе.
Жалко,что тот кирпич одинок.Они бы подружились с мохом и камнем.
Грустно за них.
Хочется пойти в лес или заросший гостеприимный старый заброшенный дом.
В заброшенном доме все вещи дружат.Их не переставляют,постоя­нно разделяя друг друга,они общаются так.
Отклеивающеся обои и пожирающая плесень стену вот-вот переродиться в новую мысль идеи.
А на следующей день тот самый высохший мох,который встречу по усталой дороге, будет сново ловить лучи палящего солнца.Камень тепло греться,радуясь новому дню.
День 2(чай c мёдом-1) Cat Vasilii.Sally 05:33:46
Подробнее…
Весь день пью горячий черный чай, немного разбавляя ложкой мёда(чтобы желудок не так уж сильно кричал о своём изнасиловании)

К вечеру обещали приехать родственники, но я всей своей жалкой душонкой желаю, чтобы они заболели или застряли где-нибудь по дороге. Не радует перспектива потратить на них единственный выходной, в который я могу спокойно хикковать дома. Как же временами всё достаёт.Хочется рисовать, но на душе как-то тяжеловато, для порисулек. И я не могу поднять себя с уютного диванчика. Так и проведу весь день играя в игры и размышляя над своей социализацией. Конечно, иногда до дрожи в коленках хочется выйти и почувствовать какую-никакую свободу,и чувство это посещает меня всё чаще...Но что-то будто держит взаперти, среди стен уютной и родной комнаты. Знаешь, такое чувство, будто мир рассыпется на части, если я в него выйду, а я стану грязной, и образ порядочной особы, строенный мной на протяжении многих лет, рассыплется пылью бытия.

Чем больше читаю книги, или играю в игры, тем больше понимаю, насколько наш мир несовершенен. Нет идеальных людей(таких как любимые персонажи) нет идеальных чувств.

­­ ­­
Подробнее…
"Та самая мелодия из восьмибитной игры, слегка дрожащая картинка на экране, яркие цвета и столько детской радости, ностальгии. Искренней, неподдельный, такой... Реальной.
Спаси принцессу, победи злодеев. Стань чем-то большим. Более смелым, более честным, не ограниченным скупостью окружающего мира. Не страшно ошибаться, ведь все можно исправить. А ошибки реальности больно кусаются. И хватка у них как у добермана, даже мертвые не разомкнут челюстей.
Смотришь, завороженно, на экран. В восьмибитном мире разворачивается история любви. Чище и нежнее жизни в трех измерениях. И от этого хочется плакать. Плакать от того, что истории и эмоции, продуманные для развлечения, затмевают наши собственные, "реальные". В какой из реальностей согласен жить? Которая из них реальней?
Умиляешься, наблюдая за последней кат-сценой, и тебе кажется, что в глазах блестят слезы. Не хочется об этом думать. Ведь на самом деле, у нас у всех уже давно глаза ненастоящие. И стоят они немного. Сколько может стоить ослепший ко всему глаз?
Экран потухает, и почему-то тебе кажется, что создатели игры забыли поместить в конце сопливую надпись "fin" как в старых французских фильмах. Неважно.Становится холодно. Раньше согревали нарисованные эмоции.Хочется смеяться как в фильмах, чувствовать как в книгах, ошибаться как в играх, любить как в песнях. Искренне, не боясь потерять все. Или приобрести.По-настоящему? Неважно. Стоит же попробовать в реальности? В крайнем случае, что мы теряем?

­­ ­­
Подробнее…
Эй,сколько ты стоишь? Разные глаза, половина комплекта, и пусть они красивы, но цена меньше в два раза. Низковата ростом, тебе точно 17? Плохо ешь, насколько прочны твои кости? Желудок сожжен лекарствами после тяжелых операций. В тебе есть хоть немного пользы?
Знаешь, продавай я тебя на черном рынке, выставила бы сердце. Обычное, человеческое, уйдет за 6 миллионов.
Ты всегда так добра, твое сердце дороже. Намного дороже любых прочих, так как у тебя всегда есть нужное слово, поддержка, искренняя помощь.
Жаль, что ценней оно только пока внутри тела, гоняет кровь. Знаю, все мысли формируются в мозге, но ведь это так мило и романтично звучит, "слова от чистого сердца", верно?
Несколько твое чисто? Неважно.
Все равно уйдет с аукциона с тем же ценников, что и у всех остальных людей.
­­ ­­
начистоту бeлый снeг 01:44:41
Постепенно из моей жизни уходят люди, которые, как оказалось, были и не нужны.

Сначала Рената. Было грустно - но теперь в моей жизни нет пустой болтовни и сплетен, которые она на меня выливала.
Потом Настя. С её уходом просто стало легче. Мне раньше хотелось уберечь её от каких-то откровенно тупых ошибок, но сейчас мне плевать. Я не могу помочь человеку, который сам решил слить свою жизнь в унитаз. Удачи, Настя.

Сложнее всего пока с Дариной. Я не знаю, что именно чувствую, когда вижусь с ней. Она вызывает у меня чувство жалости, отвращения, раздражения. Иногда зависти - я завидую её самооценке. И крайне редко мелькает мысль о том, что мой и её опыт могли бы суммарно быть полезными для нас обеих. Я рассказала бы ей о своём опыте реабилитации, она рассказала бы мне о том, как пишет. Но чаще всего мне почему-то хочется сделать ей ещё больнее. Потому что я злой человек, наверное. Потому что я вижу, что её страдания и порезанные руки - чтобы мамочка с папочкой больше любили (а меня и с таким набором не стали любить больше, лол).
Хотя, говоря откровенно, всё дело в том, что я много раз чуть не сдохла, я не просто играла со смертью - я её прошла, и не раз. И я никому не раструбила об этом опыте, не стала обвинять людей вокруг, что они говно и не понимают меня, такого особенного цветочка. А эта деятельность - всё, что у Дарины есть. Она всерьёз считает, что слёзы на камеру кого-то заставят любить её больше.
Жалость не равно любовь. Скорее, наоборот. У человека, который постоянно вытирает тебе сопли, будет постоянно возникаиь желание пнуть тебя больнее, чем прочие. С этим ничего не сделаешь, люди - животные, people are people.
И всё же. Я отписалась от неё везде.
Кокой я молодец.
пятница, 14 декабря 2018 г.
У меня нет таланта, а у тебя какой? Твоя нежная тян 21:42:35
Я в печали, у меня есть(точнее, был) один единственный талант- это раскрашивать раскраски, но муж сказал, что я не умею это делать, теперь у меня нет ни одного таланта (
показать предыдущие комментарии (7)
21:50:31 ураган в сети
да рил весы такие эстеты просто насчет дев хз
22:59:57 SorraTyan
Крепись
16:04:34 чигур
Хуйню он морознул! Это не чувство эстетики, а просто укол
16:15:24 Твоя нежная тян
(((потому и поняла сюда, что обидно уколол...
« Вот — я, весь боль и ушиб » Fisam 17:11:00
Вам завещаю я сад фруктовый

Моей великой души.


Или с чего начать приветствие.

Времени суток. Не думаю, что мне стоит расходиться и писать о себе все подробно, потому что талантом к писательству я с роду не обладаю. Читать будет скучно, да и будем признательны, кому оно к чёрту сдалось?

Что я из себя представляю: художник, от слова <<дайте денег>>, игральщик на укулеле (это такая гитара в миниатюре, но детская и четырехструнная, как раз для меня), ярый фанат Толкина, Маяковского. Либераст, гетераст и другие не менее обидные слова. Господин в пижаме и любитель плотно покушать. На словах Лев Толстой, а на деле недоразвитый ребенок с кривой точкой мнения, Габен по соционике и диванный мыслитель, ака Обломов. Со своим Гексли (любименьким).

Зачем тут?
А вы тут зачем?
Понятия не имею. Хочу делиться тем, что могу, знаю, думаю, не умею, но хочу уметь.

Немного программист...немно­го.

Физмат, грустненький, Рыцарь Надежды (да, да, Хоумстак!).

Как говорится: В тихом омуте черти водятся, напиваются, танцуют и разговаривают о смысле бытия.


­­

Музыка aquilo - you there
Хочется: Напиться
Категории: Новый, Интересы, Текст
17:15:54 чигур
С дневником)
я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна; teploe moloko. 15:13:05
Подробнее…я опять ходил с тобой в магазин в пледе с рукавами. на меня смотрели как на идиота. люди что, ни разу не видели, как кто-то ходит в магазин в пледе? я сижу в комнате, а ты готовишь по рецепту. я бы сидел на кухне с тобой, но ты не любишь, когда на тебя смотрят во время готовки. готовить ты не умеешь, но очень стараешься, чтобы получилось вкусно. суп, который ты приготовила, был будто спасением. а мясо, которое ты сейчас тушишь с соевым соусом, ананасами и яблоками очень приятно пахнет. а по вкусу мясо просто замечательное. и после этого ты думаешь, что ты никчемна и ничего не умеешь кроме того, как одеваться и краситься?
вчера я сорвался. я хочу извиниться перед тобой, моя дорогая подруга, перед твоим парнем и перед тобой, любимый. срывался я всегда по ночам, когда вы все спите. а тут вы увидели все это - истерику, слезы и мое трясущееся тело, которому нужны наркотики. и мне, черт возьми, так ебано от того, что дорогие и близкие для меня люди видели и слышали это. я благодарен вам, что вы поддержали меня и успокоили. и рад, что вы не считаете это чем-то ужасным. люблю вас.
ты молодец, моя дорогая, это было очень вкусное мяско, а винкс были очень интересными. и сейчас ты завариваешь нам чай, который мы будем пить с печеньем со вкусном корицы. а еще ты добавила дольку ананаса в чай, так мило. спасибо.


скоро нужно собираться. будем лежать с тобой в обнимку и смотреть сериал и, поглядывая в окошко, покрываться мурашками от холода.

­­
четверг, 13 декабря 2018 г.
.. Simurgh 21:00:31
 В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали,
В черно-белом своем преклоню перед нею главу,
И заслушаюсь я и умру от любви и печали.
А иначе зачем на земле этой вечной живу?
целыми днями слушаю новый трек американского футбола pleasant accidents 18:44:24

i play it all inside my head so i remembe­r

пора бы и про тупых мужиков написать

Руслан возник из ниоткуда
кидает какие-то ивенты, но на них не зовёт, нахуй вообще это нужно :-?­
музыку какую-то всратую
уходи, Руслан, ты мне больше не нужен
что это вообще за общение такое
это всё потому что ты козерог?))

что касается Катиного бывшего (буду называть его так наверное до тех пор пока мы будем общаться, он ебучий козерог, сплошная загадка)
сегодня с утра он скинул мне туарегский фолк-рок
думаю, это всё, что стоит про него знать
сейчас вот не читает моё сообщение
возможно, они с Русланом один человек, пока один пишет, другой молчит, и никак иначе